Я сидела перед зеркалом в ночной рубашке и халате.

С сердцем творилось что-то невероятное. Оно постоянно сбивалось с ритма.

Мое желание было отравлено стыдом и страхом.

Я опять чувствовала себя куском костей и мяса, который нужно довести до кондиции.

Только на этот раз мешает девственная плева.

Как он это сделает, интересно?

Разденет хоть меня?

Или просто завернет юбку?

Это ведь пять минут.

Господи, какой ужас!

Нарис явился заполночь. Камзол на нем был черный. Я поднялась ему навстречу и поняла, что ноги мои заплетаются. Все мои силы ушли на то, чтобы не показать своей слабости. Мне даже из этой ситуации хотелось выйти достойно.

— Ты не передумала? — спросил он серьезно.

— Я не передумываю, — сказала я, — кажется, вы уже имели возможность в этом убедиться.

— Имел.

Он подошел к столику с фруктами, открыл бутылку и наполнил два бокала. Боже, как он был красив! Как шел к его черным волосам этот черный камзол без единой блесточки. И как он старил его. Нарис был вдвое старше меня, а то и больше. Но возраст, как известно, мужчине не помеха.

— Выпей, — велел он.

Я и пить-то не умела. Боялась, что сразу захмелею и поглупею прямо на глазах.

— Не хочу, — заявила я.

— В жизни не видел более упрямого существа, чем ты, — сказал Нарис.

— Я не пью, — повторила я тихо.

— Как хочешь.

Он своё вино выпил. Потом снял камзол и повесил на спинку стула.

— Согрей воды. И приготовь пару полотенец.

Я поставила чайник на каминную решетку и принесла два полотенца. Как во сне. Хотелось всё бросить, сесть на пол и закрыть лицо руками. В конце концов, я все-таки подошла к столику и до дна осушила второй бокал. Руки мои тряслись.

— Давно бы так, — сказал Нарис.

Я совершенно не представляла, как нам дальше быть. Как это можно, без любви, без желания, просто по договоренности, как заговорщики: «Поставь, выпей, принеси…». Вино согрело меня, и от него еще больше запылали мои щеки. Я обреченно шагнула к Нарису.

— Идешь, как на эшафот, — усмехнулся он.

— Да уж не под венец, — ответила я с досадой.

— Всё у тебя будет, — сказал он с беспощадной иронией, — и муж, и деньги, и свобода. Но ничего не поделаешь, придется потерпеть.

— Потерплю, — вздохнула я, — не надо мне это объяснять.

Кажется, я собиралась сказать еще что-то злое, но не успела. Мои плечи оказались в его руках, мои губы — в его губах, мой язык встретился с его языком, и оба мы, слава богу, замолчали. Я не ожидала, что будет так, что всё сразу исчезнет, что два наших тела знать не захотят ни про императора, ни про королеву, ни про то, зачем, собственно мы всё это делаем. Мы целовались, как пылкие любовники после трехмесячной разлуки. Во всяком случае, мне так показалось.

Мне показалось, что я любима, мне показалось, что я желанна, что все эти дворцовые интриги — только жалкий повод к тому, чтобы мы наконец обрели друг друга. Совершенно ошалевшая от этой мысли, я отвечала ему, как могла, позабыв всякий стыд и обиды, моя любовь вырвалась из меня как пар из котла. Я вела себя далеко не как девственница, и мне было уже всё равно: пусть думает обо мне, что хочет, пусть знает, что я безумно люблю его, пусть видит, что я хочу его…

Мы катались по кровати, швыряя на пол одежду. А потом без одежды вовсе. Я не ведала стыда. Я забыла, что он называл меня «тёлкой», что моя грудь ему не нравилась, что я вообще только жалкое подобие другой женщины. Тогда он любил меня и наслаждался именно мной.

Правда, увы, недолго. Мы оказались слишком страстными любовниками, чтобы растягивать удовольствие. Когда я была уже как в тумане и, просто озверев от возбуждения, впивалась ногтями ему в плечи, меня вдруг пронзила боль. Я ее уже не ждала, я о ней забыла. Мне просто хотелось дотянуться до той вершины наслаждения, на которую Нарис меня старательно поднимал. Но природу не обманешь. Я вскрикнула, всё мое возбуждение превратилось в холодный пот на спине. Мы оба застыли, словно облитые ледяной водой. И на этом всё кончилось.

Еще какое-то время Нарис лежал неподвижно и даже целовал мое пылающее ухо. Потом встал и начал торопливо одеваться. Я просто задохнулась от обиды. Я не понимала, почему он уходит. Обняв колени, я тупо сидела на смятой постели, волосы прилипали к вспотевшему лбу, я убирала их с лица, но они снова падали на глаза.

— Всё, — сказал он, — отдыхай.

Как будто мы сделали важное дело. Впрочем, так оно и было. Я не ответила, даже не взглянула на него, когда он уходил. Всё возвращалось на места.

Крови было много, ходить было больно. Мне было жалко своего тела, которое сначала морили голодом, потом хотели обезглавить, а потом просто разорвали изнутри, чтобы мне удобней было ублажать императора. Мое тело страдало. Ему было больно. Даже начался легкий жар. А сердце мое — оно просто окаменело.

Обижаться мне было в общем-то не на что. Нарис мне ничего не обещал. Сделал то, о чем договорились. И ушел. А то, что целовал меня так жадно, так может быть, так принято? Может быть, так и должно быть? А мне, дурочке, показалось, что я ему нравлюсь! Как я могла такое подумать? Есть же Лоренца. Он ее любит. И ради нее меня использует.

Я закрывала глаза и снова видела, как он смотрит на меня, как осторожно снимает с меня ночную рубашку, как бережно оглаживает мое тело руками, словно растирает меня бальзамом, как улыбается, когда я пытаюсь неумело ласкать его, как вжимает меня в подушку и раздвигает языком мои губы. Ведь что-то же было между нами! Не слепая же я! Он наслаждался мной, я же видела, его тоже знобило от желания… неужели всё это можно просто задуть как свечку, встать и уйти? И преспокойно отпустить меня к императору! Как договаривались…

Не знаю, какую ночь провел Нарис, но моя ночь была ужасной. Утром жар у меня спал. Лоб остыл. Глаза потухли. Я смотрела на себя в зеркало и видела очень красивую девушку, которую пожелал сам император, и которой это не принесло никакой радости. Волею судьбы только она могла спасти и Заливию, и ее королеву. И она уже сделала свой выбор. Давно.

После завтрака появился Нарис. Я не знала, как смотреть ему в глаза и как с ним разговаривать. Я уже не знала, кто мы: заговорщики или любовники. Всё страшно запуталось. Я отвернулась к окну и смотрела во двор, как будто там было что-то интересное. О чем было говорить? Что пора идти к Антиоху? Это я и так знала. Нарис остановился у меня за спиной.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он мягко.

И я опять растаяла от теплоты его голоса. В глазах защипало.

— Не знаю.

Я все-таки взглянула на него. Первое, что он сделал — поймал губами мои губы, словно только за этим и пришел. Но я уже окаменела и отвечать ему, как раньше, не могла. Я совсем запуталась, что немудрено для семнадцатилетней девочки, которая ничего еще не видела, и на которую валятся такие вселенские проблемы.

— Папетта, — шепнул он мне в ухо, — забудь всё, что я говорил. Мы что-нибудь придумаем, какой-нибудь другой выход…

Тут я вообще перестала что-то понимать. Я пережила столько унижений, я лишилась девственности, а теперь оказывается, что он передумал! Как будто можно всё отменить и начать сначала.

— Тогда зачем… — сказала я, отодвигаясь от него, — зачем всё это было нужно?

Нарис сверкнул глазами. На лице его сначала появилось изумление, а потом разочарование.

— Да пропади она пропадом, твоя Заливия, — проговорил он раздраженно.

Ну что мне было делать! Согласиться с ним — значило признать, что всё это время я была только послушным орудием в его руках. Без своей цели, без капли гордости! Я даже возмутилась, как он смел мне такое предложить! Конечно, он был имперским подданным, он мог и передумать, и даже забыть про королеву. Откуда я знаю, что он ей обещал… но я-то! Разве я могла вот так сказать, что судьба Заливии для меня пустяк? И разве я могла признать, что моя жертва, моя разорванная плоть, моя боль и мое унижение были не ради великой цели, а так, по глупости …

— Я думала, — сказала я возмущенно, — что вы понимаете, как это важно для меня. А если нет — тогда кто я, по-вашему?

Нарис стоял, разочарованно глядя на меня.

— Ты — железная женщина, вот ты кто, — сказал он холодно.

— Я не железная. Но я слишком много вытерпела, чтобы теперь отступать.

Тут он побледнел, как будто я его ударила. И сказал уже с насмешкой.

— Да, терпения тебе не занимать. Я даже не заметил, что тебе было плохо.

Я покраснела. Я не могла знать, что у меня был шикарный любовник. Что девяносто девять из ста продолжали бы терзать мою рану, чтобы получить-таки свое удовольствие, а этот остановился и ушел. И что если б кто-то увидел, что он выходил от меня ночью и донес императору, головы бы ему не сносить. Я многого еще не знала. Но если бы и знала, ничего бы не изменилось.

— Мне назад пути нет, — заявила я твердо.

— Что ж, — он отступил, — тогда — вперед. По трупам, по чужим постелям. Вперед, детка. История тебя не забудет… Только советую подождать неделю.

— Зачем? — пробормотала я.

— Затем, что будет больно, — он снова усмехнулся, — если я что-то в этом понимаю.

— Да уж, конечно, больше меня, — сказала я с досадой и снова предательски краснея, — вы еще должны меня научить.

— Я ничего не должен, — холодно сказал Нарис, — и учить тебя нечему. Притворяешься ты превосходно. Антиох будет доволен. Только не забудь глотнуть вина. Оно тебя делает такой вдохновенно-пылкой!

— Вы так ничего и не поняли, — проговорила я с отчаянием.

— Я тебя прекрасно понял, — ответил он, сжимая в руке мой подбородок, таких надменных жестов он себе давно не позволял, — тебе мало быть просто женщиной, тебя тянет на подвиги. Что ж, не смею мешать.
Длинные ресницы

Введите свой email address:

Получайте сказки на свой Email
Читайте здесь :